Неточные совпадения
Летом отправлялись за город, в ильинскую пятницу — на Пороховые Заводы, и
жизнь чередовалась
обычными явлениями, не внося губительных перемен, можно было бы сказать, если б удары
жизни вовсе не достигали маленьких мирных уголков. Но, к несчастью, громовой удар, потрясая основания гор и огромные воздушные пространства, раздается и в норке мыши, хотя слабее, глуше, но для норки ощутительно.
Казалось бы, заснуть в этом заслуженном покое и блаженствовать, как блаженствуют обитатели затишьев, сходясь трижды в день, зевая за
обычным разговором, впадая в тупую дремоту, томясь с утра до вечера, что все передумано, переговорено и переделано, что нечего больше говорить и делать и что «такова уж
жизнь на свете».
Илья Ильич жил как будто в золотой рамке
жизни, в которой, точно в диораме, только менялись
обычные фазисы дня и ночи и времен года; других перемен, особенно крупных случайностей, возмущающих со дна
жизни весь осадок, часто горький и мутный, не бывало.
Потом он задумывался, задумывался все глубже. Он чувствовал, что светлый, безоблачный праздник любви отошел, что любовь в самом деле становилась долгом, что она мешалась со всею
жизнью, входила в состав ее
обычных отправлений и начинала линять, терять радужные краски.
Утро было прекрасное: опрятные, веселые дома с садиками, вид краснолицых, красноруких, налитых пивом, весело работающих немецких служанок и яркое солнце веселили сердце; но чем ближе они подходили к водам, тем чаще встречались больные, и вид их казался еще плачевнее среди
обычных условий благоустроенной немецкой
жизни.
Но в это самое время вышла княгиня. На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица. Левин поклонился ей и ничего не сказал. Кити молчала, не поднимая глаз. «Слава Богу, отказала», — подумала мать, и лицо ее просияло
обычной улыбкой, с которою она встречала по четвергам гостей. Она села и начала расспрашивать Левина о его
жизни в деревне. Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб уехать незаметно.
Ей так легко и спокойно было, так ясно она видела, что всё, что ей на железной дороге представлялось столь значительным, был только один из
обычных ничтожных случаев светской
жизни и что ей ни пред кем, ни пред собой стыдиться нечего.
Аркадий подошел к дяде и снова почувствовал на щеках своих прикосновение его душистых усов. Павел Петрович присел к столу. На нем был изящный утренний, в английском вкусе, костюм; на голове красовалась маленькая феска. Эта феска и небрежно повязанный галстучек намекали на свободу деревенской
жизни; но тугие воротнички рубашки, правда, не белой, а пестренькой, как оно и следует для утреннего туалета, с
обычною неумолимостью упирались в выбритый подбородок.
Провожая ее глазами, Самгин вспомнил
обычную фразу: «Прочитана еще одна страница книги
жизни». Чувствовал он себя очень грустно — и пришлось упрекнуть себя...
Однако не совсем
обычное имя ребенка с первых же дней
жизни заметно подчеркнуло его.
В том, что говорили у Гогиных, он не услышал ничего нового для себя, —
обычная разноголосица среди людей, каждый из которых боится порвать свою веревочку, изменить своей «системе фраз». Он привык думать, что хотя эти люди строят мнения на фактах, но для того, чтоб не считаться с фактами. В конце концов
жизнь творят не бунтовщики, а те, кто в эпохи смут накопляют силы для
жизни мирной. Придя домой, он записал свои мысли, лег спать, а утром Анфимьевна, в платье цвета ржавого железа, подавая ему кофе, сказала...
Притом два года плавания не то что утомили меня, а утолили вполне мою жажду путешествия. Мне хотелось домой, в свой
обычный круг лиц, занятий и образа
жизни.
В этой, по-видимому, сонной и будничной
жизни выдалось, однако ж, одно необыкновенное, торжественное утро. 1-го марта, в воскресенье, после обедни и
обычного смотра команде, после вопросов: всем ли она довольна, нет ли у кого претензии, все, офицеры и матросы, собрались на палубе. Все обнажили головы: адмирал вышел с книгой и вслух прочел морской устав Петра Великого.
Вам хочется знать, как я вдруг из своей покойной комнаты, которую оставлял только в случае крайней надобности и всегда с сожалением, перешел на зыбкое лоно морей, как, избалованнейший из всех вас городскою жизнию,
обычною суетой дня и мирным спокойствием ночи, я вдруг, в один день, в один час, должен был ниспровергнуть этот порядок и ринуться в беспорядок
жизни моряка?
Произошел
обычный прием, и тут в первый раз в
жизни пришлось глуповцам на деле изведать, каким горьким испытаниям может быть подвергнуто самое упорное начальстволюбие.
Вообще Петербург, в котором он давно не был, производил на него свое
обычное, физически подбадривающее и нравственно-притупляющее впечатление: всё так чисто, удобно, благоустроенно, главное — люди так нравственно нетребовательны, что
жизнь кажется особенно легкой.
Ребенок, девочка с золотистыми длинными локонами и голыми ногами, было существо совершенно чуждое отцу, в особенности потому, что оно было ведено совсем не так, как он хотел этого. Между супругами установилось
обычное непонимание и даже нежелание понять друг друга и тихая, молчаливая, скрываемая от посторонних и умеряемая приличиями борьба, делавшая для него
жизнь дома очень тяжелою. Так что семейная
жизнь оказалась еще более «не то», чем служба и придворное назначение.
И он усвоил себе все те
обычные софизмы о том, что отдельный разум человека не может познать истины, что истина открывается только совокупности людей, что единственное средство познания ее есть откровение, что откровение хранится церковью и т. п.; и с тех пор уже мог спокойно, без сознания совершаемой лжи, присутствовать при молебнах, панихидах, обеднях, мог говеть и креститься на образа и мог продолжать служебную деятельность, дававшую ему сознание приносимой пользы и утешение в нерадостной семейной
жизни.
А постепенно это будет развиваться в
обычное правило, внушаемое всем воспитанием, всею обстановкою
жизни.
Но Мария, хотя и «сердце Церкви», еще не есть сама Церковь, которая в самобытном своем существе таинственно и прикровенно изображается в Песни Песней [Мистическое понимание Песни Песней, по которому в ней изображается
жизнь Церкви, стало
обычным у христианских писателей.
Мы обыкновенно думаем о завтрашнем дне, о будущем годе, в то время как надобно обеими руками уцепиться за чашу, налитую через край, которую протягивает сама
жизнь, не прошенная, с
обычной щедростью своей, — и пить и пить, пока чаша не перешла в другие руки.
Главы книги я распределил не строго хронологически, как в
обычных автобиографиях, а по темам и проблемам, мучившим меня всю
жизнь.
Думая о своей
жизни, я прихожу к тому заключению, что моя
жизнь не была
жизнью метафизика в
обычном смысле слова.
Моя
жизнь по
обычному счету времени приходит к концу.
Это не будет и автобиографией в
обычном смысле слова, рассказывающей о моей
жизни в хронологическом порядке.
Если
жизнь возникла и течет не
обычным естественным порядком, а искусственно, и если рост ее зависит не столько от естественных и экономических условий, сколько от теорий и произвола отдельных лиц, то подобные случайности подчиняют ее себе существенно и неизбежно и становятся для этой искусственной
жизни как бы законами.
В ответ можно бы указать на несколько причин, которые при
обычных условиях располагают к правильной, оседлой, зажиточной
жизни.
Не говоря об отце, который продолжал вести свою
обычную замкнутую
жизнь, даже матушка как-то угомонилась с отъездом детей и, затворившись в спальне, или щелкала на счетах и писала, или раскладывала гранпасьянс.
Днем Арсений Потапыч ведет
обычную деятельную
жизнь.
Выпадали случаи, столь
обычные в
жизни торгового человека, что Гавриле Маркелычу деньги бывали нужны до зарезу; тогда всякий бы с радостью готов был одолжить его, но Залетов ни за что на свете копейки у чужих людей не брал.
И вспомнил он свою Полтаву,
Обычный круг семьи, друзей,
Минувших дней богатство, славу,
И песни дочери своей,
И старый дом, где он родился,
Где знал и труд и мирный сон,
И всё, чем в
жизни насладился,
Что добровольно бросил он,
И для чего?
Никогда от Авдиева мы не слышали ни одного намека на нашу «систему» или на ненормальности гимназического строя. Но он вызывал совершенно особый душевный строй, который непреднамеренным контрастом оттенял и подчеркивал
обычный строй гимназической
жизни. И это было сильнее прямой критики.
На монастырской площадке тоже все успокоилось, и
жизнь стала входить в
обычную колею. На широкое крыльцо кляштора выглянули старые монахини и, видя, что все следы наваждения исчезли, решили докончить прогулку. Через несколько минут опять степенно закружились вереницы приютянок в белых капорах, сопровождаемые степенными сестрами — бригитками. Старуха с четками водворилась на своей скамье.
Над всем этим проносятся с шумом ветры и грозы, идет своя
жизнь, и ни разу еще к
обычным звукам этой
жизни не примешалась фамилия нашего капитана или «всемирно известного» писателя.
Я догадываюсь, что он вступал в
жизнь с большими и, вероятно, не совсем
обычными для того времени ожиданиями.
Все это я узнал по позднейшим рассказам, а самого Коляновского помню вполне ясно только уже в последние дни его
жизни. Однажды он почувствовал себя плохо, прибег к
обычному средству, но оно не помогло. Тогда он сказал жене...
Полинька, успокоившись, была веселее обыкновенного и несколько нарушила свое
обычное молчание, скромно, но прехарактерно рассказав некоторые трагикомические случаи своей
жизни.
Жизнь, казалось, вошла в
обычную колею.
Княжна Маргарита Дмитриевна повела свой
обычный образ
жизни и вскоре казалось, что сестры Лиды у нее как бы не было никогда.
Парадоксальность нравственной
жизни связана с проникновением в нее элемента трагического, не вмещающегося в
обычные категории добра и зла.
— А я сенаторша! — привела Аграфена Васильевна
обычный свой аргумент, употребляемый ею в разных случаях
жизни.
Покуда
жизнь его идет
обычною прозябательною колеей, гнет обуздания остается для него почти нечувствительным.
Спасенный положительно чудом, не только от смерти, но даже от серьезных оскорблений находившийся у самого кратера народного безумия, Василий Васильевич Хрущев только тогда, когда опасность окончательно миновала и его
жизнь и служба вошла в
обычную колею, ясно и определенно понял, что в течение десяти дней его
жизнь каждую минуту висела на волоске.
Жизнь других частных людей, отошедшая, конечно, на второй план, в эти тяжелые для отечества годы, шла своим
обычным чередом: молодое росло, старое старилось. Екатерину Петровну Бахметьеву война лишила друга и руководителя, но, как кажется, она не особенно об этом печалилась — ее кузен Талицкий пропал без вести, как гласила официальная справка.
Жизнь в доме Хвостовой после этих эпизодов снова вошла в свою
обычную печальную колею.
Жизнь Хвостовых вошла в свою
обычную колею, и несчастная женщина не ожидала, что ей в очень недалеком будущем готовится новый удар.
Под влиянием ее голоса Вихров как бы невольно опустился на прежнее место перед камином. Мари же отошла и села на свое
обычное место перед рабочим столиком, — она уже ожидала, что ей придется выслушать несколько, как она выражалась, проклятий. Вихров в последнее время действительно в присутствии ее беспрестанно проклинал и себя, и свою
жизнь, и свою злосчастную судьбу.
Инженер рассказал все это очень простодушным тоном, как будто это была самая
обычная форма
жизни человеческой. Правовед же, напротив того, поморщивался.
Хотя музыка была
обычным элементом в
жизни тихой усадьбы, но вместе с тем это был элемент интимный, так сказать, чисто домашний.
Казалось даже, будто он свыкся с своей долей, и странно-уравновешенная грусть без просвета, но и без острых порываний, которая стала
обычным фоном его
жизни, теперь несколько смягчилась.